Счастье — это теплый звездолет - Джеймс Типтри-младший

хот-дог, и ее губы рождают в нем желание повалить ее на траву, забыв про ревущие над ними автомобили. — Спорим, — продолжает она с полным ртом, — ты никогда не трахался с приятельницами.

— Похоже на то. — Он откладывает хот-дог, чтобы ослабить узел армейского галстука.

— Последний месяц службы — и ты в Балтиморе! — Она довольно облизывает пальцы. — Ах, Пит, как хорошо, что ты получил это место! Попробуй капустный салат, вполне. Ты будешь вспоминать о нас, бедных рабах, когда станешь медицинским светилом?

— Еще как буду. — Чтобы отвлечься, он роется в коробке, роняя салат на книгу. — Что ты читаешь?

— Уэйтли Карингтона87.

— Кого?

— Уэйтли Карингтона. Он англичанин. Парапсихолог. Британцы, они такие, до всего докопаются.

— Да ну?

Он улыбается, глядя на реку, моргает, чтобы прогнать вспышки в глазах, навести резкость. Амфетаминовая ломка? Спустя полгода?

— У него есть теория насчет К-объектов. Это то, что особенно для тебя значимо, часть твоей жизни… Пит, что с тобой?

— Ничего.

Вспышки не исчезают — напротив, учащаются. Между ними он еще способен разглядеть озабоченное медсестринское лицо Молли, пытается зацепиться за что-нибудь в мире, который вспыхивает черным — зеленым — ЧЕРНЫМ! — в безвременье и бездыханном мраке средь призрачного ландшафта, где только серый пепел под суровыми небесами, без глаз различает руины на чудовищной равнине, и среди пепла и покореженного металла у него вырывается бестелесный вопль ужаса, 2004 — призрачно бессмысленное сочетание цифр — ПРЕКРАТИТЕ! — и вот он снова у реки, и в глазах Молли плещется весна, а его руки сжимают ее тело.

— Эй, малыш, война закончилась. — В дразнящей чувственной улыбке теперь читается тревога, ее заботливая медсестринская рука под его рубашкой. — Отсюда до Кореи десять тысяч миль,88 ты в старом добром округе Колумбия, доктор.

— Я знаю, видел автомобильные номера.

Он натужно смеется, заставляя себя разжать руки. Неужели призраки Сеула никогда его не отпустят? К его стыду, на нем ни царапины, и ни ошметка его тела не осталось в заляпанных кровью мусорных баках, куда ему приходилось… Хватит! Ты испугаешь Молли. Спасибо Айку. Теперь он научный сотрудник в Университете Джонса Хопкинса. Не всякому дано быть полевым хирургом.

— Я жалкий трус, Молли, мечтатель. Мой удел — наука.

— Бога ради, Пит, — произносит она растроганно, рука под рубашкой уже не поглаживает, а ласкает его тело. — Все позади.

С этим не поспоришь, и в ответ он тихо бормочет:

— Отец хотел, чтобы я лечил индейцев.

Впрочем, и это давно в прошлом. Радость жизни возвращается к нему, он бодро принимается за салат, готовый свернуть горы, демонстрируя, что окончательно пришел в себя.

— Так что там с твоим парапсихологом?

— Это не шутка, — возмущается она полушутя, полусерьезно. — Видишь ли, Пит, я атеистка. Я не верю в загробную жизнь, но эта теория… — И она пускается в рассуждения о К-объектах, массовом сознании и мощных энергетических сущностях неумирающего разума — милая девушка, которую не нужно долго уламывать, научившая его любви без обязательств. Его подружка, сумевшая его раскрепостить.

Он с наслаждением потягивается, выпускает капустную отрыжку. Свободный мужчина рядом с женщиной, которая хочет его. А он и не против. Что ищет в женщине мужчина? Желанья утоленного личину89. Она излучает желание. И он уже утолил его и снова утолит…

— И все же есть в этом что-то зловещее. — Молли с силой швыряет коробку в реку, та пролетает футов двадцать. — Черт! Только подумай о частицах тебя, которым вечно суждено болтаться рядом с тем, что ты любил! — Она прислоняется к иве, смотрит вслед уплывающей коробке. — Неужели частице меня предстоит провести целую вечность рядом с моим старым глупым котом? Я любила его. Его звали Генри. Он сдох.

Призрак двустволки беззвучно проплывает перед его мысленным взором, кобыла в стойле жалобно ржет. Он чихает и перекатывается на живот, уткнувшись носом в ее теплые, приятно пахнущие бедра. Она сонно разглядывает его поверх грудей и в это мгновение почти прекрасна.

— Все, что ты любишь, бессмертно. Так что поосторожнее с привязанностями. — Она недобро усмехается. — Только, боюсь, у тебя это будет то, из-за чего ты сильнее всего злился. Нет, даже подумать страшно. Все-таки наверняка любовь сильнее всего остального.

В этом он не уверен, но не возражает, чтобы его разубедили, раздвигая ее колени. Поначалу она в шутку сопротивляется, затем выгибается, раскидывая руки навстречу воздуху, ему, жизни.

— Я бы не отказался целую вечность виться вокруг тебя.

Он наваливается на нее, не думая больше о проезжающих мимо автомобилях, и когда ласковое тело, которое он успел так хорошо изучить, послушно содрогается под ним, он понимает, что уже какое-то время знает ответ. Никакая это не дружба, вернее, это лучше, чем дружба!

— Я люблю тебя, Молли. Мы любим друг друга.

— Ох, Пит.

— Ты поедешь со мной в Балтимор, и мы поженимся, — говорит он ей в шею, продолжая мять ее тело под юбкой, потом, не чувствуя отклика, отстраняется, чтобы увидеть ее лицо, ее губы, которые шепчут:

— Этого я и боялась.

— Боялась? — Сердце подпрыгивает, облегчение столь велико, что мерцание в глазах возвращается, и сквозь него он видит ее, странно безучастную, несмотря на его пыл. — Не бойся, Молли. Я тебя люблю.

— Черт, черт, Пит, — мягко произносит Молли, — прости, женщины порой ведут себя гадко. — Она сглатывает и продолжает неестественным голосом: — Я так радовалась, потому что один дорогой мне человек возвращается домой. Утром он звонил из Гонолулу.

Этого он не хочет, не может вообразить между вспышками и все же делает еще одну попытку:

— Ты любишь меня, Молли. Я люблю тебя. В Балтиморе мы поженимся.

Она мягко отстраняется:

— Я тоже привязалась к тебе, Пит, правда, но это другое.

— Со мной ты будешь счастлива. Ты ведь любишь меня!

Она садится, и они смотрят друг на друга под ярким, дробящимся в листьях солнечным светом.

— Нет, Пит, я никогда этого не говорила. Я не… — Ее руки тянутся к нему, словно кинжалы. — Я не могу выйти за тебя, малыш. Я выхожу замуж за Чарли Макмахона.

Макмахон — Мааа — хоннн — аа — оннн — дурацкий шлепающий звук уносится во вселенную, кровь пульсирует в сонной артерии, воздух содрогается от боли и ярости, а он стоит, оскорбленный, как дурак, не в силах поверить, что все на свете оказалось ложью и предательством, — свет вспыхивает черными вспышками… «Шлюха! — слышит он свой голос, который кричит убывающему хаосу, — сука, сука, сука!»…

…Хаос беззвучно взрывается, переходя в небытие, почти знакомое состояние, но на сей раз не так быстро, словно мощная волна энергии вздымалась в замедленном темпе и частицы его успели ощутить ужас того, что он